Четверг, 19.10.2017, 17:31
Приветствую Вас Гость

-=ВИКТОР ЦОЙ и группа КИНО=-


Каталог статей

Главная » Статьи » статьи

Виктор Цой - кочегар кино. Алексей Поликовский, 1997

В те годы, когда Цой начинал - начало восьмидесятых, - у подполь-
ного советского рока менялось настроение, облик, ритм, жест. На
смену разноцветным длинноволосым хиппи, чуть ли не с колыбели носив-
шим подранные джинсы и напевавшим "All you need is love", приходило
черно-белое поколение. Эти предпочитали короткие стрижки с подбри-
тыми висками, носили пиджаки с широкими плечами, мешковатые штаны и
тяжелые ботинки (как вариант - грязно-белые кроссовки). Вместо сер-
дечек, яблок, цветов, символизировавших буколическую радость жизни,
- огромные английские булавки и бритвы на цепочках, означавшие мрач-
ную приверженность к насилию. Это был панк - музыка окраин.

Цой был на пять-шесть лет моложе Макаревича, Гребенщикова и иных
мэтров подполья. Эти пять лет означали разность эпох, различие тем-
ператур. В его музыке никогда не было той лихой размашистости, той
вольной страсти, которая типична для команд семидесятых годов. Его
песни сдержаннее и строже. В них нет громкой, декларативной, похожей
на манифестацию любви, но есть одиночество, которое он умел выразить
одной краткой строкой ("Искры моей сигареты падают в ночь"); нет
хиппового обожествления братства и свободы, а есть только конкретные
обстоятельства сегодняшнего вечера, очередного вечера в огромном,
равнодушном, заблудившемся во времени мегаполисе.

Со старых пленок, на которых сохранились записи концертов в ленин-
градском рок-клубе, до нас сквозь гудение неотлаженных микрофонов
доносится плохо скоординированный звук группы "Кино", который в ее
мрачной агрессии плевать на музыкальные тонкости. Поначалу кажется,
что угрюмое, однообразное пение этой четверки молодых людей слушать
невозможно, но постепенно атмосфера дикого праздника захватывает.
Этот советский панк, гремевший посредине погрузившейся в сонный
маразм империи, напоминает многочасовые однообразные пляски папуасов.
В бесконечных варварских песнопениях - публика и музыканты в те годы
не уставали никогда - слышен злой вопль городского партизана, нена-
видящего испоганенный мир, в котором ему приходится жить.

Голос Цоя вдруг уходит вниз, срывается на яростный нажим. Подпевки
его товарищей по группе напоминают рев пьяной банды. В зале ленин-
градского рок-клуба Цой поет с угрозой, и в хаотическом шуме группы,
сохранившемся на пленке, только дальним намеком угадываются те гита-
рные ходы, которые в недалеком будущем обретут изящество и точность.

Живой классик тогдашнего рок-подполья Б.Г. познакомился с Цоем в
электричке, шедшей из Петергофа в Ленинград. У Цоя с собой была
гитара - она у него была с собой, кажется, всегда, - и он спел нес-
колько песен. Потом Б.Г. вспоминал, что ощутил "дрожь первооткрыва-
теля", и что его "абсолютно сбили с нарезки" песни Цоя. Тогда же
Гребенщиков выдал определение группы, чуть позже получившей название
"Кино": "Вы - новые романтики!"

Сквозь стук железнодорожных колес опытное ухо Гребенщикова расслыша-
ло в песнях Цоя что-то необычное. И действительно, если это и был
панк, то не вполне типичный. Другая ленинградская группа "Автомати-
ческие удовлетворители", во главе с Андреем Пановым, более известным
как Свин, играла в те годы ярковыраженный панк, который не спутаешь
ни с чем. Герой этой отлично сделанной, энергичной музыки - выпавший
в осадок молодой алкоголик, городской юродивый, бомж-дегенерат. Цой,
в отличие от Свина, никогда не уходил в самый низ, туда, где челове-
ческая личность распадается на молекулы. В его мраке всегда был
свет, а вернее, надежда на свет.

Цой не сразу нашел свой облик, не сразу вписался в образ романтичес-
кого панка, предсказанный ему Гребенщиковым. Поначалу, он понимал
романтизм как нечто внешнее. На первых концертах в ленинградском
рок-клубе, когда группа "Кино" состояла из него самого и Алексея
Рыбина по кличке Рыба, он выходил на сцену в кружевах, обильно укра-
шенный стекляшками, изображавшими брильянты. Он использовал грим и
разукрашивал себе лицо (вернее, лицо ему разукрашивала его жена
Марианна) - намек на грохотавших тогда по всему миру "Kiss". Это
был, в сущности, зигзаг, уход в сторону, поиск самого себя в мире,
похожем на музей личин и масок. Отбросив, в конце концов, всю эту
бутафорию, Цой вернулся к аскетичной простоте. Тут он нашел то, что
искал: соответствие звука и образа.

Образ жизни: изгой, сам, по своей воле ушедший на дно, отвергнувший
все советские блага. Вписаться в то, что считалось нормальной жизнью,
Цой не мог. В художественном училище он долго не продержался, был
отчислен за неуспеваемость. Чтобы избежать армии, лег в психбольницу.
Потом учился в ПТУ, работал в реставрационных мастерских, где дово-
дил мастера до белого каления своей неисполнительностью, вырезал из
дерева фигуры для детских площадок, рисовал плакаты с портретами
Джорджа Харрисона и Роберта Планта, которые продавл по пятерке за
штуку. Везде он был на плохом счету, как прогульщик, бездельник,
асоциальный тип, на которого нельзя положиться при выполнении ответ-
ственного задания, организации важного мероприятия. Ему это было все
равно. Отвалив из ПТУ или смотавшись поскорее с работы, Цой возвра-
щался в свой мир. Это был мир ленинградских коммуналок, где жили его
друзья, как и он, игравшие рок, - среди них Майк Науменко и Б.Г.;
и он с гитарой странствовал по этим коммуналкам и пел свои песни.
Это был мир квартирных концертов, во время которых в комнату площа-
дью пятнадцать квадратных метров набивалось тридцать человек, каждый
из них непременно приносил с собой две бутылки. (Сухое вино, для
поднятия градуса, разогревалось в духовке). Это был мир долгих ски-
таний по осенним ленинградским улицам, долгих разговоров о роке, мир,
где будущие рок-звезды, которым вскоре предстояло стать известными
всей стране, в безнадежной тоске пили в столовках портвейн, разливая
его в стаканы из-под компота, а потом добавляли пивка, подолгу стоя
на улице с кружками в руках в самой гуще матерящейся толпы.

Резкий, агрессивный на сцене, Цой вне сцены был негромким человеком.
(Да и на сцене он не впадал в неконтролируемое рок-бешенство; в
конце каждого концерта в реве и свисте восторженной публики негромко
произносил смущенное и трогательное: "Спасибо!"). Он - во всяком
случае, поначалу - вовсе не был уверен в себе, и друзья должны были
уговаривать его писать песни. Он соглашался и писал, но многое из
написанного считал недостойным концертов и записей. (После его
смерти таких забракованных им песен набралось на целый диск).
В работе своей он больше уповал на многочасовые и многочисленные
репетиции, чем на сценическое озарение. Возможно, он был прав -
квалификация музыкантов и качество аппаратуры заставляла идти этим
путем, подолгу тренируя каждое соло и каждый ход. И он никогда не
вел громких, шипучих разговоров о самом себе, о темах своих песен,
о своей роли в роке. В ежедневном общении он всегда оставался на
уровне незамысловатой, спокойной простоты. Изгой обрел некоторую
стабильность лишь на самом дне, там, откуда ниже опуститься было уже
нельзя. Это - кочегарка, куда Цой устроился кочегаром. В этом леген-
дарном месте, прозванном "Камчаткой", Цой чувствовал себя свободным
человеком, сюда приходили к нему друзья, здесь лилось рекой вино и
было весело. И здесь, озаренный пламенем сгоравшего угля, кочегар
"Кино" писал свои песни и придумывал аранжировки.

Первоначально группа Цоя называлась "Гарин и Гиперболоиды", но в
этом названии он чувствовал какую-то избыточную фантазию, несоответ-
ствующую настроению и времени. Он хотел чего-то иного - короче,
холоднее, глубже. Вместе со своим соратником Рыбой он перебирал
слова чуть ли не целый день и, в конце концов, так ничего и не найдя,
остановился на первом попавшемся. Первым попавшимся - в виде светя-
щейся в ночи вывески кинотеатра - было слово "Кино". Но в этом якобы
случайном выборе была та точность, неожиданность и глубина, которую
Цой искал. Кино - место, где можно спрятаться от этого идиотского
мира, место, где можно укрыться хотя бы на полтора часа от убожества
жизни, от вечерней окраины, от серых лиц прохожих... Это темный зал
и светящийся экран, на котором кто-то проживает на наших глазах
иллюзорную жизнь. Кино - это всегда приключение, которое всегда кон-
чается. И всегда начинается заново - с каждым новым сеансом.

Цой опять и опять начинал заново - новые песни, которые невозможно
было издать, новые записи, которые совершались в квартире звуко-
режиссера-самоучки Алексея Вишни, новые концерты, во время которых,
как всегда, ломалась аппаратура. ("Там что-то сломалось!" - звучит
голос Цоя с пленки, сохранившей запись концерта 1986 года. Из зала
ему что-то кричат в ответ. "Чего нет?" - спрашивает он. "А, голоса,
говорят, не слышно!"). В этой беспрерывной, захватывающей, увлека-
тельной работе - подводное плавание, движение против течения жизни!
- возникала аура группы, рождался ее миф. Это был миф о немного-
словной, одетой в черное четверке, о парнях, которые курят глубокими
затяжками, о нервном узкоглазом поэте, который, как и подобает
герою, всегда уходит в ночь.

Цой, рок-подпольщик, знал, что музыка, которую он делает, изначально
обречена на техническое несовершенство. Он, много слушавший западные
рок-группы, отлично знавший музыку "The Beatles", прекрасно осозна-
вал разницу между самодельной студией Андрея Тропилло в Доме юного
техника и оснащенной по последнему слову техники студией на лондон-
ской улочке Abbey road. Но это не могло остановить его и, по
большому счету, ничего не меняло.

В его голосе, когда он пел перед танцующим, кричащим, ревущим залом
"Хочу перемен", был удивительный невероятный напор. Даже полное
отсутствие аппаратуры не останавливало его в жизненном движении. Он
давал акустические концерты, пел под гитару.

"Нам за честность могут простить практически все, - сказал Цой
однажды, во времена, когда у него уже стали брать интервью. - Но
когда пропадает честность - уже ничего не прощают". Он имел в виду
здесь не только собственное право говорить о советской действитель-
ности то, что он хочет, - но и честность другого рода. Азбучную
истину рока кочегар Цой понимал хорошо. Если ты - последний герой -
хочешь, чтобы люди верили в твое кино, ты должен не понарошку жить в
нем и умереть всерьез.

Нелепо писать размеренную, выверенную по датам биографию Цоя - чело-
века, который, уйдя, как бы и не ушел, а затерялся в толпе и стал
всеобщим знакомым. С дешевых цветных постеров, висящих то в заляпан-
ных маслом гаражах полуподпольного автосервиса, то в торгующих кас-
сетами и компактами ларьках, глядят его узкие мечтательные глаза. Да
и не было у него биографии в общепринятом смысле слова, - какая, к
черту, разница, что там записано у него в трудовой книжке?

Поэт Цой не приемлет обыденности - серые рутинные дни вызывают у
него тоску. Эта тоска рассеяна в сыром воздухе северной столицы, ею
пропитаны стены домов и ею пахнут проходные дворы. Это тоска времени,
которому некуда течь, и оттого оно загустело в болото; тоска подне-
вольной жизни, когда каждый день надо по заведенному распорядку
тащиться в постылые места учебы или работы. Это тоска ранних уходов
из дома, когда от недосыпа трещит голова ("Я вчера слишком поздно
лег, слишком рано встал"), тоска вечных пригородных электричек,
везущих спресованных в вагонах людей. ("Электричка везет меня туда,
куда ч не хочу"). И это яростное, сжатое в пружину, кристаллизовав-
шееся в готовый бабахнуть динамит желание побега - желание, которое
всегда придавало вкус рок-музыке, где бы она ни возникала.

Музыка "Кино" настояна на желании перемен. В конце восьмидесятых,
когда ледник сдвинулся, оказалось, что огромная страна движется
навстречу переменам именно под песни Цоя, звучащие с каждого
кассетника.

В конце восьмидесятых Цой и "Кино", вышедшие из подполья на арены
стадионов, обрели законченную четкость облика и точность звука. Про-
работанному и отточенному звуку песен Цоя соответствовала сдержанная
напряженность его позы. Он стоял у микрофона, широко расставив ноги,
с гитарой наперевес, с чуть откинутой назад головой. Мимика его лица
- выдвинутая вперед челюсть, выпяченная нижняя губа - говорила о
волевом напоре. В движениях головы - рывок головы влево и вверх
завершал песню - было больше динамики, чем в хаотических скачках и
прыжках иных музыкантов; и черный цвет одежды, на котором в конце
концов остановился Цой, точно соответствовал облику последнего героя.

В отличие от Башлачева, срывавшего в крике горло на концертах и
кончившего жизнь прыжком из окна, в отличие от Науменко, жившего с
полным пренебрежением к самому себе в рок-н-ролльно-алкогольном
дурмане, Цой был человеком уравновешенным и смерти не искал. Его
жена Марианна говорит о нем, что он был человек осторожный и "ходил
по жизни на мягких кошачьих лапах".

Но прозрения у него были удивительные. "Мне нельзя больше ждать", -
эти вполне неожиданные слова спел он в одной из своих песен задолго
до того дня, как его автомобиль - синий пролетарский "Москвич-2141"
- врезался в рейсовый "Икарус" на шоссе Слока-Талсы. "Мне нельзя
больше ждать, я могу умереть".

В другой песне он перебирает возможные виды смерти - авиакатастрофа,
война, эпидемия, снежный буран, "космоса черные дыры", ошибка хирур-
га, - но до той, что ему предстояла, так и не добирается. И тяжелым,
мощным рефреном поет он слова, поет так, как будто хочет переубедить
себя и заговорить судьбу: "Следи за собой! Будь осторожен!" (В своей
обычной манере он "о" поет открыто, так что звучит как "а": "Следи
за сабой!").

Времена меняются, - прозорливо заметил как-то в одной из своих песен
Боб Дилан. Уже нет Советского Союза, нет того, от чего Цой бежал на
социальное дно, в свою веселую кочегарку, нет группы "Кино", и
совсем другие команды играют на авансцене. Время рок-подполья окон-
чательно ушло в прошлое, и герои благополучно перестали быть героями.
Их съело время. Макаревич превратился в живую рекламную тумбу фирмы
"Партия", песни Б.Г. напоминают шутки Энди Уорхола, морочившего
публике головы заумью.

Но Цой не изменился, он остался тем, кем был, - неоромантиком,
последним героем, кочегаром кино. Миф о нем стал возникать на следу-
щий день после его смерти. Миф этот отпечатался на грубой штукатурке
домов, на сероватых бетонных заборах, где с помощью баллончика с
краской выведено краткое, как лозунг: "Виктор Цой жив!" Это миф о
рокере в черном, взлетевшим на небо на своем покореженном, всмятку
разбитом автомобиле, миф о поэте, который, несмотря на смерть (или
благодаря смерти?), все равно остался здесь.


Алексей Поликовский
"Виктор Цой - кочегар кино"

"Ровесник", N11, ноябрь 1997

Категория: статьи | Добавил: victor-tsoy (22.10.2008)
Просмотров: 1295 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0 |
Всего комментариев: 1
1  
Если бы Виктор Цой был сейчас с нами, он бы спел нам свою песню -
Я ВСТУПАЮ В СВОЙ БОЙ: Новое время настало, те, кто молчал, не молчит! А тот, кто был в тени с вами сейчас говорит. Апрель вступает в права, время для песен настало. Те кто поет ради денег мы от вас так устали... Небо плачет дождем - я вступаю в свой бой, небо тушит огонь, но мне не говорит - постой! Новый день - испытание, каждая ночь без сна. С теми, кто против, прощаюсь, я говорю вам - война...... Эй! Лицемеры страны, кто же стоит за вами? Зачем вы творите ложь, повелевая стадами? Когда же вы уйдете? На небе рассеется мгла, тогда лишь, будет победа, тогда будет - моя весна...Небо плачет дождем - я вступаю в свой бой, небо тушит огонь, но мне не говорит - постой! Новый день - испытание, каждая ночь без сна. С теми, кто против, прощаюсь, я говорю вам - война......

Имя *:
Email *:
Код *:
Категории каталога
статьи [8]
интервью [7]
Форма входа
Поиск
Друзья сайта

Все о заработке в Интернете, подработка, надомная работа, как заработать в Интернете, удаленная работа и работа на дому, интернет-работа, работа в Интернете <p>

-=МОСКВИЧ=- <p>
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 40
Copyright MyCorp © 2017 | Бесплатный конструктор сайтов - uCoz