Четверг, 19.10.2017, 17:28
Приветствую Вас Гость

-=ВИКТОР ЦОЙ и группа КИНО=-


Каталог статей

Главная » Статьи » статьи

Имя на стене. Алексей Дидуров, 1995

Российская молодежь давно послана государством на три буквы. 
Вот они: ЦОЙ


Эта трехбуквенная комбинация единственно конкурентна по отношению к
другой, также трехбуквенной и тоже повсеместно начертанной. Короче,
в вопросе: "Кто сегодня самый известный рок-исполнитель и рок-
автор?" - никакой загадки нет. Тем более что любой поклонник Цоя
знает биографию своего идола: кореец, был пэтэушником, работал
истопником в котельной, вышел на орбиту большого шоу-бизнеса, погиб
в автокатастрофе. Житие стремительное и плакатное, видеоклиповое,
одномерное, как миф или донос.

Кого любят, тому не вторят

Загадка Цоя начинается с того, что по дворам и по своим тусовкам
цоевские фаны (а их тьмы и тьмы, и среди них хватает поющих гита-
ристов) его песен практически не поют. Явление в массовой культуре
редчайшее и на первый взгляд странное. Занятная страна Россия.
Здесь любят того, кому не вторят.

Цой сочинял песни только про себя. Практически он вел песенный
дневник. Но то, что у него получалось, было про всех юных. Подростки
не поют этих песен сами, чувствуя, что за них и посейчас должен
говорить об их жизни Цой.

Почему? В ответе на этот вопрос - разгадка всероссийского феномена
Виктора Цоя.

Голоса у него не было. На гитаре играл средне, в пределах дворовой
семи-восьмиаккордовой школы. На сцене был статичен, пластически скуп,
если не сказать - беден. Актерски - нулевой. Но Цой всего себя, ни-
чего в себе не меняя и ничего не прибавляя себе, превратил в искус-
ство. В его песнях не так много рока. Роком был он сам.

Цой играл и пел не лучше, чем Окуджава. И хуже, чем Кузьмин, намного
хуже. Но Кузьмин и десятки таких же остались в титрах и на афишах.
Цой стал именем на уличной стене. В России на уличных стенах пишут
самое важное. "Коля" + "Оля" (вечная истина). "Эта сторона улицы
наиболее безопасна при артобстреле" (ленинградский мотив). "Забил
заряд я тушку Пуго" (московский сюжет августа 1991 года). "Все
козлы" (всероссийский стон).

Цой вырос в простенках быстро состарившихся и обедневших питерских
улиц, исписанных истинами, голой и краткой правдой жизни. Стены -
его азбука, его прописи, его сборник диктантов, его учебник тематики
и стилистики. Потом будут удивляться его телеграфному стиху, где
мало слов, но много смысла, и все предельно ясно. Это поэтика и
метод настенного городского фольклора.
Ночь, день. Спать лень.
Есть дым. Черт с ним.
Сна нет. Есть сон лет.
Кино кончилось давно.
Город говорил за Цоя так, как Цой потом стал за него петь:
"Я - асфальт".

Цой, его метод (общий имидж, мрачноватые миманс и интонация, словарь
и фразеологическая скупая графика, замешенные на сленге подворотен,
манера пения и поведения при сем) есть не что иное, как воплощенная
в эффективнейшем синкретическом жанре социальная оборона подростков
конца 70-х - начала 80-х годов против социокультурных форм Большого
Совка. Это ответ на пышную, бодряческую и слащавую совковую эстетику
от лица и духа молодежной субкультуры Санкт-Питер-Ленинграда.
О, этот магический город, породивший свой рок!..

О городе-отце стоить сказать допреж разговора о теме песен его сына.
Трагедия города-отца угадывается во всем корпусе шедевров ленинград-
ской рок-школы, и горькая нота ее легко прослушивается в песнях Цоя,
одного из питерских подранков. Сила боли, энергия боли у Цоя явно не
микрорайоновского масштаба, оттого и эффект всероссийский.

Но вот что важно - в песнях Цоя катастрофа родного города (как и
родной страны) отсутствует как тема в прямом изложении. Вообще любая
тема не фигурирует в цоевском репертуаре в адекватном ей (по совко-
вым меркам) воплощении, каковых может быть только два - либо в мас-
штабе один к одному, прямым текстом, то есть, пафосно, либо методом
от обратного. То есть стебно.

Пафос претил Цою в силу его социальной прописки и личного морального
закона. Пафосность царила на официальной эстраде не только в лице
"передовиков советской песни", но и в виде рок-зубатовщины, гособ-
манки для молодежи - разнообразных кормушечных ВИА типа "Пламя"
("Знамя", "Вымя", "Семя", а в андерграунде, ненадолго, правда,
"Машина времени"), бывших чем-то вроде земляничного мыла, которое,
как известно, не земляника и не мыло, а нечто мерзкое, приторно-
пахучее и слабо действующее, даром что дешевое. Как и вообще все
официальное советское искусство, обслуживавшее подшефный народ по
принципу общепита: "На всех побольше разбавить, каждому поменьше
положить".

Цой родился, вырос и осознал себя в империи хорошистов. Она не люби-
ла двоечников, аутсайдеров, изгоев за то, что у них "все не как у
людей". За то же самое она ненавидела отличников, гениев, чисто-
плюев, ибо они умели делать и мыслить очень хорошо, а "очень хорошо
- тоже не хорошо". Пройдошные тихони, мальчики и девочки, живущие и
действующие по принципу убогих "обойдемся", стали правящей элитой в
силу своей слабости. Сколотили свои творческие союзы, КСП и литобъе-
динения, окопались в партии, комсомоле, в газетах-"молодежках", в
молодежных редакциях радио и ТВ. И как малорослый и нездоровый
Сталин предпочитал, чтобы в кино его играли импозантные гиганты-здо-
ровяки, так и это всевластное мышиное племя молодых функционеров
заказывало музыку себе и о себе такую, что тужилась "взорлить" в
заоблачные выси, пронизанные фанфарными звуколучами. В эту игру
власти Цой играть не желал.

Не присоединился он и к игре с обратным знаком - к забаве подвлас-
тных, к стебу, не опустился до антипафоса - до пафоса осмеяния, не
примкнул к хоровому лукавому еру. Некоторое время стебари ходили в
андерграунде, но вскоре были скуплены властью оптом и мелким оптом.

Вот это и чувствовал Цой: стеб - интеллектуальная мастурбация, на
языке улицы - суходрочка, или обрызгивание мочой с трусливой огляд-
кой, на манер злорадных школьников на университетском кладбище. Цой
предпочитал оплодотворять. Стремился высказываться душевно, свободно
и легко, не заумничать, не драпироваться. Другими словами, Цой пони-
мал свое творчество как исповедь, а не как украшательский макияж и
тем более не как аттракцион. Песенный дневник Цоя намертво был при-
вязан к потоку жизни. Намертво - ибо прервался с гибелью автора.

Цой начинал в рок-творчестве с частной собственности на себя, с того,
что стал программно-конкретной личностью, частным лицом в роли героя
своих песен. Только однажды он надыбал нечто похожее на стеб - когда
под пивко вместе с первым своим гитаристом Лехой Рыбиным попытался
сочинить пародию на всеобщее стебалово.

Наскоро слепили они знаменитые "Алюминиевые огурцы", наглую и
насмешливую стилизацию, которую потом урла с бананом в ухе приняла
за самоцель, за серьез и сделала, к удивлению авторов, шлягером. Но
это - казус, еще одно грустно-смешное подтверждение непреложного:
"Нам не дано предугадать, Как наше слово отзовется". И этот казус
так насторожил Цоя, что больше ни разу он не позволял себе со словом
фамильярно поиграться.

"Я - свой сын..."

Он вообще не был игрецом, плейбоем. Не "намыливал" свой микро-Ливер-
пуль в Ленинграде, не рядился в западные шмотки и не тиражировал
престижных конструкций англо-рока, не пересыпал речи своей англо-
феней, столь модной тогда и сейчас в среде рокеров.

Прикиду любого пошива и пошиба он предпочитал себя каким был. А был
русским по культуре, питерским по воспитанию, уличным по внутреннему
личному уставу. Этим нежеланием Цоя себя интернационализировать,
романтизировать, лакировать и обусловлены границы его аудитории.
Герой Цоя улицам предпочитал проходные дворы, этим последним -
подъезды, подъездам - подвал котельной, дальше - глубже: гибельный
реактор внутри грудной клетки.

Путь к самому себе, а потом и в себя у Цоя вышел кратким, ибо был
быстро и ясно осознан, жестко обусловлен уже в первых песнях, уже на
первых шагах юного существа по жизни: "Я попал в какой-то не такой
круг...", "Я лишний, словно куча лома", "Все говорят, что надо кем-
то мне становиться, А я хотел бы остаться собой", "В толпе я, как
иголка в сене, Я снова человек без цели".

А все попытки окружающего мира заставить подростка жить и действо-
вать по установленным в обществе законам воспринимаются Цоем как
насилие: "Электричка везет меня туда, куда я не хочу!" Недаром же
песня с этой строкой стала любимой у допризывников, свезенных
эшелонами к вратам ада под названием "Армия".

И, как итог, причем очень ранний (где-то лет в семнадцать!), как
апофеоз навязанного эгоцентризма, знак ухода, вернее - загнанности в
себя и сворачивания внутрь души всех человеческих связей с действи-
тельностью внешней: "Я - свой сын, свой отец, свой друг, свой
враг..." Могла ли самая унижаемая, самая беззащитная категория насе-
ления - молодежь - не признать за человеком - да еще ровесником! -
сформулировавшим не только основные ее проблемы, но даже их решение
("Я - свой..."), право на моральное лидерство?..

Снятые студентами-кинематографистами как курсовые и дипломные работы
фильмы о Цое добавили к известному мифу о нем, сложенному по его
песням, действенный видеоряд: побросав громадной совковой (в прямом
смысле) лопатой уголь в разверстые огнедышащие пасти котлов, Цой,
подсвеченный языками пламени со спины, что создавало вокруг его
головы трепетный ореол, садился с гитарой в центр кружка поклонников
и, как мессия среди апостолов, глаголил - перебирая струны, утвер-
ждая свою, а значит, и их самоценность, жизнеспособность и надежду
на выживание без чьей-либо помощи, кроме как со стороны его любимых
стихий - ночи и дождя: дождь для нас, с нами ночь...

Приходилось слышать, как с кривой усмешкой "мочат" Цоя снобы, люби-
тели "музыки сфер" и поклонники рифмы "вечность - бесконечность" за
приземленность, бедность воображения, гипердетализацию кухонных
тусовок пивного междусобойчика. Хотелось бы этим апологетам воспаре-
ния напомнить горькую пословицу: "Не до жиру, быть бы живу".

Чернобыль (его радиоактивный выброс равен суммарному от взрыва 217
атомных бомб хиросимской мощности, и гасила тот проклятый блок АЭС
молодежь) и Афган с его поточным заполнением цинковой тары - их, по-
моему, достаточно, чтобы ценить каждую малость бытия и мелочь быта и
воспевать их, как Цой, - скрупулезно и нежно. Вот откуда заземлен-
ность цоевской поэтики, апофеоз примитивизма, но - сквозь них - и
слепяще контрастные апокалиптические поэзо-слайды:
Сегодня кому-то говорят: "До свидания!"
Завтра скажут: "Прощай навсегда!"...
Завтра кто-то, вернувшись домой,
Застанет в руинах свои города...
Завтра утром кто-то в постели
Поймет, что он болен неизлечимо...
Кто-то в лесу наткнется на мину...
Следи за собой, будь осторожен!
Или:
Покажи мне того, кто выжил один из полка...
Или:
Как дрожала рука у того, кто остался жив,
И внезапно в вечность вдруг превратился миг.
И горел погребальным огнем закат,
И волками смотрели звезды из облаков,
Как, раскинув руки, лежали ушедшие в ночь,
И как спали вповалку живые, не видя снов.

Неясно, каким по счету чувством угадала молодежь, кто ей чужой и
почему. Никто ей не сообщал по каналам СМИ, что Высоцкий в анкете
на вопрос: "Кто ваш любимый политический деятель?" - ответил:
"Ленин". Никто не информировал ее, что Валерий Леонтьев стартовал в
эстрадный бомонд с выигрыша на конкурсе патриотической (по партийным
тогдашним понятиям) песни. И незачем было напоминать молодежи, что
Пугачева начинала на официальных подмостках с того, что "косила" под
"народ", приглашая по-матрешечьи "посидеть поокать". И в этот "шоу-
бизнес" шагнул в один прекрасный день Витя Цой.

Неисповедимы дела твои, Господи!..

Знал ли Цой, куда повернул? Знал. Я говорил с ним об этом. Когда-то
Ежов пожаловался Сталину, что какой-то его бывший соратник по Полит-
бюро под пытками не сознается, что он эскимосско-мексиканский шпион.
"Продолжайте. Сознается." Через месяц Ежов опять докладывает: "Не
сознается - упрямится". "Ничего. Продолжайте, сознается." Через
месяц все повторяется. И еще через месяц. Ежов не выдержал, полюбо-
пытствовал: "Товарищ Сталин, почему вы уверены, что он сознается?"
Гений ответил вопросом: "Как думаешь, Ежов, сколько весит государ-
ство?" Тот опешил. Напрягся, лоб наморщил. Развел руками: "Не
знаю..." Отец народов мудро разъяснил: "Государство много весит. Вот
и представь, товарищ Ежов: на одной чаше весов твой подследственный,
а на другой - все наше государство. Какая чаша перевесит? Правильно.
И подследственный догадывается. Так что продолжайте - сознается.
Обязательно сознается".

На общий слух побольше общих слов

...Чаша перевесила. Цой пошел в шоу-бизнес Большого Совка. И пусть
первым бросит в него камень тот, кто сам безгрешен. Кому же не
хочется порадовать родителей, что у тебя "все, как у всех людей"?
Кто откажется от оглушительных оваций на стадионах и шепелявого
шепота шин шикарной собственной машины? Об остальном Цой в нашем
последнем с ним разгоаоре сказал: "Как-нибудь прорвемся..." И сразу
с овациями у него все получилось.

Кстати, когда недавно Шевчуку вручали в сильно "упакованном" зале
"Россия" премию госэстрадного уровня "Овация", доски сцены Шевчука
не выдержали, треснули под ним, и он на глазах публики обрушился
вместе с призом под сцену, в подпол. И как тут не усмехнуться:
"Андерграунд назад позвал!" Тем более что свежая легенда гласит:
когда Шевчук вторично вышел на "главную сцену российской эстрады",
как ее назвали ведущие, то она проломилась под Шевчуком вдругорядь,
и он оказался в подполье по-новой.

Но Шевчук шел по той стезе, где нынче выдают "Овации", не первым. А
за Цоем. Дикие деньги на "раскрут" в Цоя вбухали самого первого -
почему? Гениев в андерграунде, что ли, не хватало?

Хватало. Просто у шоу-бизнеса есть свои выверенные мерки. Из сорат-
ников Цоя в раскрутку не годились, потому и доступа к массовой
аудитории не получили: Башлачев - в силу своей глубочайшей и
тончайшей поэзии, Селюнин - из-за своей философичности, Майк - по
причине сверхобостренной исповедальности.

После Цоя, или почти одновременно с ним, совковый шоу-бизнес вложил
деньги в двух корифеев цоевского времени - в Гребенщикова и Шевчука.
Но до популярности Цоя они не дотягивают. Б.Г. оказался слишком ко-
кетливым игрецом в слове и музыке, а юные в "чересчур накрашенных"
(фигурально говоря) подозревают некоторую нутряную несвежесть,
скажем так.

А от Шевчука уж очень духовито разило Высоцким. Вариант же Кинчева
молодежь относит скорее к области шоу и театра, ибо по песенному
счету он размыт жанрово, эклектичен и часто вторичен. К тому же
юные всегда сторонятся мессианствующих слишком лобово, нахрапом.

Итак, Цой вышел из подполья и сразу, естественно, попал под дейст-
вие законов всеохватного совкового шоу-бизнеса и главного из них:
на общий слух - побольше общих слов. Их в последних песнях перебор:
"Мы заходили в дома, но в домах шел снег. Мы ждали завтрашний
день... В наших глазах звездная ночь..." Платил дань? Возможно.
Рынок жестче партцензуры дикутет правила игры. Многие, если не
большинство сподвижников Цоя по тогдашнему общероссийскому рок-
движению, ныне опопсовели. Его же остановила гибель.

Останься Цой в живых - как художник он был бы обречен. Попса с мно-
годесятилетней традицией разложения публики и личности артиста стала
законодательницей нравов и на рок-сцене.

Гибель не бывает лепотой - смерть всегда нелепа. И кирпич сам по
себе никому как было сказано, на голову не падает. И хорошего всегда
мало, по словам Окуджавы, и лучшим живется хуже, чем худшим, и у
многих лучших жизнь короче, чем у иных. Что-то во всем этом есть,
какой-то закон природы проглядывает - бесчеловечный, тревожащий,
страшный. И люди боятся его понимать, отворачиваются, скрывают его
от себя и других - иначе зачем, например, могущественному ныне
Артему Троицкому понадобилось по ТВ на всю страну уверять, что кон-
чать самоубийством у Саши Башлачева не было никаких причин - ни
творческих, ни социальных, ни психологических. Получается: делать
дураку нечего было - шагнул в окно.

"Убитых не было" - как писал в дни нашей юности Габриель Гарсия
Маркес в романе-притче о всех нас "Сто лет одиночества".

...Когда-то в песне "Война" Виктор Цой спел: "Но кто-то станет
стеной, А кто-то плечом, под которым дрогнет стена". Он не встроился
в стену так покорно, надежно и прочно, как требуется от каждого
кирпичика, чтобы стена была стеной. Он не стал стеной, но не вышло
стать и тем плечом, под напором которого она дрогнула бы. Да и
возможно это вообще?..

Но он стал именем на этой стене.


Алексей Дидуров
"Имя на стене"
"Новое Время", N34, август 1995

Категория: статьи | Добавил: victor-tsoy (22.10.2008)
Просмотров: 1172 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0 |
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Категории каталога
статьи [8]
интервью [7]
Форма входа
Поиск
Друзья сайта

Все о заработке в Интернете, подработка, надомная работа, как заработать в Интернете, удаленная работа и работа на дому, интернет-работа, работа в Интернете <p>

-=МОСКВИЧ=- <p>
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 40
Copyright MyCorp © 2017 | Бесплатный конструктор сайтов - uCoz